Моя история не началась с громкого озарения. Она началась с тихого провала. Однажды ко мне привели мальчика — назовем его Егором. Семилетний ураган, неспособный усидеть пять минут, сжимающий кулачки при малейшем замечании. Школьный совет говорил о «дефиците внимания» и «неуправляемости». Учителя устали. Родители были в отчаянии. Я, полная методик и теорий, начала «работать». Мы рисовали эмоции, лепили страхи, проигрывали ситуации. Результат был почти нулевым. Он сопротивлялся, а я чувствовала растущее профессиональное бессилие. И тогда, в один из таких трудных дней, я, уставшая, отложила все планы и просто сказала: «Егор, я сдаюсь. Я не знаю, что мы делаем. Мне кажется, мы оба просто очень устали». Он поднял на меня удивлённые глаза. А потом спросил: «А можно я просто посижу тут и поиграю с этим?» Он указал на старую песочницу с кинетическим песком, которая стояла в углу как декорация. «Конечно», — сказала я. И вот он не «работал», а просто играл. Молча, погруженно, минут двадцать. Он строил лабиринт. Сложный, запутанный, с тупиками и высокими стенами. А потом взял маленькую фигурку животного и начал её проводить по этому лабиринту. Он заводил её в тупики, разбирал стены, чтобы дать проход, снова строил преграды. Вдруг я поняла. Я смотрела не на игру. Я смотрела прямо в его внутренний мир. Этот лабиринт — это и была его жизнь, его школа, его чувства. Он постоянно ощущал себя в тупике. Стены — это требования, правила, которые ему казались непреодолимыми. А он — одновременно и тот, кто застрял, и тот, кто ищет выход, и тот, кто может эти стены снести и перестроить. Ему не хватало не внимания, а агентности — чувства, что он сам может управлять своим движением в этом сложном мире взрослых правил. Следующий наш диалог был ключевым: — Егор, этот зверёк, наверное, иногда злится, когда попадает в тупик? — Да, — кивнул он, не отрываясь. — А что ему помогает не сломать весь лабиринт, а найти путь? — Он должен понять, что стены — они из песка. Их можно аккуратно раздвинуть пальцами. Но ему раньше никто не говорил, что так можно. В этот момент я перестала быть «специалистом, который исправляет». Я стала переводчиком. Моя жизненная позиция теперь формулируется так: Я не верю в «трудных» детей. Я верю в детей, которым трудно. И моя задача — не дать им готовую карту, а научить их чувствовать, что у них есть свои пальцы, чтобы мягко раздвигать песчаные стены, и свой уникальный способ находить выход. Поэтому, когда меня спрашивают, в чем суть моей работы, я отвечаю: я стою в точке пересечения двух миров — детского, с его искренней и бурлящей стихийностью, и взрослого, с его требовательной логикой и заботой. Я не принимаю ничью сторону полностью. Я лишь обеспечиваю связь. Иногда — тихим наблюдением. Иногда — четкими рекомендациями. А иногда — просто создавая пространство, где можно молча строить свой песочный лабиринт, чтобы другой человек наконец-то увидел в тебе не проблему, а поиск пути. Это и есть моя история. Не история успеха, а история понимания.